Вернуться

Тайна Катынского леса.

Опубл.: 26.08.2017

От ред.: На Нюрнбергском процессе были установлены обстоятельства катынского дела и предоставлены все необходимые доказательства разоблачающие гитлеровцев осуществивших массовый расстрел польских военнопленных в Катынском лесу. До Нюрнбергского процесса нацистская клика пыталась оклеветать советское руководство, обвинив в катынском преступлении советские власти, в убийстве польских военнопленных. Фашистская пропаганда усиленно фабриковала фальшивки, улики и детали катынского дела, собственного преступления, в период оккупации Смоленска и близлежащих территорий, к которым относится и Катынский лес. Для этого гитлеровцами привлекались лжесвидетели и проводились псевдоэкспертизы, запутываясь в своей собственной лжи, крикливая клевета фашистской пропаганды все глубже затягивала гитлеровцев в болото фашистских преступлений.

Продолжателями дела гитлеровцев, помимо американских империалистов, оказались правители капиталистической России, уже президент Ельцин и его окружение, в которое входит ельцинский приемник Путин, вовсю оперируют фальшивыми документами (см. https://kprf.ru/dep/80175.html ) и обвиняют советскую власть в катынском преступлении. Неоднократно уличенная в фальсификациях, правящая клика отвечает на это «закручиваем гаек» репрессивного аппарата. Фальшивые документы не раз всплывали в различном виде, вплоть до того, что подлинники фальшивок закрывали от «посторонних» глаз подальше, тем самым препятствуя ознакомлению с ними и проверки на подлинность. Начатое детальное расследование депутатом парламента Илюхиным, было прервано его смертью в 2011 году. В 2010 году Путин в бытность премьер-министром рассуждает о мотивах катынского преступления, при этом неизменно стоя на позициях гитлеровской пропаганды, то есть обвиняя в преступных действиях советскую власть, говорит следующее «Сталин из мести отдал приказ о расстреле польских военнослужащих в Катыни» (см. http://echo.msk.ru/news/670144-echo.html ). Вообще в Уголовном кодексе РФ, есть такая статья как «Реабилитация нацизма», где сказано «Отрицание фактов, установленных приговором Международного военного трибунала для суда и наказания главных военных преступников европейских стран оси, одобрение преступлений, установленных указанным приговором, а равно распространение заведомо ложных сведений о деятельности СССР в годы Второй мировой войны, совершенные публично» и т.д. (см. http://www.consultant.ru/document/cons_doc_LAW_10699/be763c1b6a1402144cabfe17a0e2d602d4bb7598/ ), а как известно на Нюрнбергском процессе по катынскому делу комиссией во главе с академиком Н. Н. Бурденко были установлены факты полной ответственности гитлеровской клики за преступления в Катыне. Но как видно для власть имущих и законописателей это не проблема, проблемы начинаются там и у тех кто не верит в гитлеровскую ложь о Катыне...


____________

Счастливая звезда Гитлера уже начинает склоняться к закату, когда — или, может быть, именно поэтому — нацистская пропагандистская машина ошеломляет мир огромной сенсацией: в Катынском лесу, расположенном вблизи от Смоленска, наткнулись на братскую могилу 10 тыс. польских офицеров, которых якобы убили советские власти.

Что же, собственно, случилось в Катынском лесу?

Летом 1942 года немецкая организация принудительного труда «Тодт» возводила постройки в окрестностях Смоленска. Среди подневольных рабочих было и восемь поляков, которые от проживающего там некоего Парфена Киселева слышали, что вблизи находятся таинственные общие могилы. Затем в один прекрасный день, когда охрана стала немного слабее, поляки нашли указанное место, раскопали одну могилу, затем снова забросали ее землей и поставили над ней простой деревянный крест. После этого долгое время никто не заботился об этих могилах.

Но на следующее лето на эти могилы обращают внимание волки. В феврале 1943 года охотники — следуя по волчьим следам — обратили внимание на земляные насыпи в молодом хвойном лесу между деревней Гнездово и Катынской железнодорожной станцией. Весной раскапывают могилы руками советских военнопленных. В могилах — разложившиеся трупы 4183 польских офицеров, расположенные в двенадцать рядов друг на друге. Немецкая пропаганда начинает говорить «о более 10 тыс. поляков, убитых Советами».

Как только позволяют условия, немецкие власти во главе с имперским руководителем здравоохранения Леонарде Конти привозят на место международную следственную комиссию. Ее члены состоят из бельгийского, болгарского, датского, финского, итальянского, хорватского, голландского, чешского, румынского, швейцарского, словацкого и венгерского профессоров медицины. Все они известны одним и тем же: своими нацистскими чувствами и открытой дружбой с немцами. За исключением единственного швейцарца, все они являются гражданами оккупированных или союзных с немцами государств, одно существование которых, хлеб, работа и даже личная безопасность их самих и их семей зависят от благосклонности немецких оккупационных властей. Хортистскую Венгрию, напавшую на Советский Союз, представляет, например, общеизвестный германофил и открытый фашист профессор Ференц Оршош.

Это только несколько слов о «беспристрастной международной следственной комиссии», которая 30 апреля 1943 г. устанавливает, что расстрел поляков произошел в марте или в апреле 1940 года, то есть в то время, когда лагерь польских офицеров еще находился под контролем советских властей.

А теперь посмотрим факты и заслушаем свидетелей. Прежде всего бросим взгляд на то, каким образом проходило тогда, в 1943 году, расследование так называемой «международной комиссии врачей». Заслушаем одного из наиболее известных членов комиссии, болгарского профессора медицины д-ра Маркова. 19 февраля 1945 г. он явился в софийский суд и дал добровольное свидетельское показание о том, что «членов комиссии постоянно окружали люди гестапо и они в конце концов были вынуждены подписать коммюнике, опубликованное впоследствии в печати».

Гул неожиданности пробегает по залу заседаний, когда немного позже профессор Марков появился в качестве свидетеля перед Международным Военным Трибуналом в Нюрнберге и там тоже подтверждает свое заявление.

Вот несколько отрывков из диалога советского прокурора Смирнова и профессора Маркова.

«Смирнов: Я прошу вас ответить на следующий вопрос: когда и в каком составе эта так называемая «международная комиссия» выехала в Катынь?

Марков: Эта комиссия прибыла в Смоленск вечером 28 апреля.

Смирнов: Сколько раз члены комиссии были непосредственно у массовых могил в Катынском лесу?

Марков: Мы были в Катынском лесу два раза, а именно 29 и 30 апреля, в первой половине дня.

Смирнов: Сколько часов вы каждый раз были непосредственно у массовых могил?

Марков: Я считаю, что не больше трех-четырех часов каждый раз.

Смирнов: Я прошу вас ответить на следующий вопрос: свидетельствовал ли судебно-медицинский осмотр трупов о том, что они находились в земле в течение трех лет?

Марков: По моему мнению, эти труппы находились в земле гораздо меньше трех лет. Я считал, что труп, который я вскрыл, находился в земле около года или полутора лет.

Смирнов: В практике болгарских судебных медиков принято, чтобы при освидетельствовании трупа составленный по этому поводу судебными медиками акт заключал в себе две части: описательную часть и выводы.

Марков: В нашей практике, так же как и в практике других стран, насколько мне известно, это делается так: сначала дается описание и затем — заключение.

Смирнов: В составленном вами протоколе вскрытия трупов есть заключение или нет?

Марков: Мой протокол о трупе, вскрытие которого я произвел, состоит только из описательной части, без заключения.

Смирнов: Почему?

Марков: Потому что из бумаг, которые были даны нам, я понял, что нам хотели заранее внушить, что трупы находились в земле три года.

Смирнов: Кстати, эти бумаги вам были показаны до вскрытия трупов или после вскрытия трупов?

Марков: Да, это было за день до вскрытия.

Смирнов: Было ли вам в момент подписания обобщенного протокола всей комиссией совершенно ясно, что убийства совершены в Катыни во всяком случае никак не ранее последней четверти 1941 года и что 1940 год во всяком случае исключается?

Марков: Да, это было для меня ясно, и именно поэтому я не сделал заключения к протоколу, который был составлен мной в Катынском лесу.

Смирнов: Почему же вы все-таки подписали обобщенный протокол, с вашей точки зрения неверный?

Марков:…Переночевав в Смоленске, мы 1 мая утром вылетели… В полдень мы приземлились на аэродроме под названием «Бела». Аэродром был, очевидно, военный… Там мы пообедали и непосредственно после обеда… нам предложили экземпляры протокола для подписания. Нам их предложили подписать именно здесь, на этом изолированном военном аэродроме. Вот это именно и явилось причиной того, что я подписал протокол, несмотря на убеждение, к которому я пришел при вскрытии, которое произвел».

С этого момента немцы организовывают настоящее паломничество к массовым могилам в Катынском лесу, частью из города Смоленска и окрестностей, частью из оккупированных или зависимых от них стран.

Гестапо устраивает генеральную репетицию в костюмах

Однако для такого огромного провокационного пропагандистского мероприятия необходима соответствующая декорация, поэтому быстро разыскиваются «непосредственные свидетели», которые под действием уговоров, посулов или угроз дали бы нужные для гитлеровцев показания.

Прежде всего предпринимается попытка в отношении некоего Парфена Гавриловича Киселева, местного крестьянина, рождения 1870 года, — ведь его хутор находится ближе всего к «месту преступления». Поэтому Киселева вызывают в гестапо и с помощью длительных пыток и тюремного заключения вынуждают его подтвердить, что польских военнопленных убили советские власти.

Однажды Киселева даже вывозят в Катынский лес, чтобы после многих проб провести своего рода настоящую генеральную репетицию в костюмах. Нацисты подводят его к людям вокруг открытых могил, показывая на которых, переводчик говорит: «Члены польской делегации». Но когда очередь доходит до того, чтобы Киселев сказал заученную ложь, происходит тягостное, с точки зрения нацистов, замешательство. «Я смешался, — показывает впоследствии Киселев, — и, наконец, сказал, что о казни польских офицеров ничего не знаю».

После этого скандального провала Киселева арестовывает гестапо. Примерно с месяц его мучают, избивают и держат в тюрьме. В это время от Киселева постоянно требуют, чтобы он повторил «перед общественностью» то, что с ним снова заучивают при закрытых дверях. «Я не вынес избиений и пыток, — показывал впоследствии Киселев, — и дал свое согласие выступить публично и рассказать выдуманную сказку о том, что большевики расстреляли польских офицеров. После этого меня выпустили из тюрьмы с условием, что, как только немцы пожелают, я выступлю перед «делегациями» в Катынском лесу…»

Переводчик учит Киселева сказать следующее: «Я живу на хуторе в окрестностях Козлиной горы… Весной 1940 года я видел, как поляков вели в лес и как по ночам их расстреливали». На этом месте на репетициях для большего эффекта всегда полагалось делать небольшую паузу и затем, глубоко вздохнув, добавить: «Это дело рук народного комиссариата внутренних дел!»…

После подготовки, продолжавшейся несколько месяцев, Киселев, наконец, может выступить на катынской сцене. Спины делегатов покрываются мурашками и по ним пробегает мороз, когда Киселев — после соответствующей эффектной паузы — вздыхает: «Это дело рук народного комиссариата внутренних дел». Несколько раз сцена проходит совсем хорошо, но затем Киселев путается снова и снова, пока, наконец, немцы больше не осмеливаются заставлять его выступать, потому что «свидетель» терпит крах в самые неожиданные моменты и в конце концов может испортить все дело… Значит, нужно искать новый убедительный материал, и наиболее подходящими для этого кажутся сами могилы. Наконец, «можно научить» и могилы — только нужно знать способ…

Прошлогодний труп читает сегодняшнюю газету…

Чем с большим пылом влезают немцы в катынскую провокацию, тем их глубже засасывает тина преступления собственного производства. После того как «свидетели» терпят крах один за другим, немцы приступают к «переубеждению» могил.

Они вынимают из карманов убитых ими польских военнопленных все документы, датированные апрелем 1940 года, то есть позже того момента, когда «большевики расстреляли поляков». Словом, они приступают к уничтожению улик, разоблачающих их преступления.

Для этой работы они используют около 500 русских военнопленных, подобранных из лагеря № 126. По окончании работы их всех убивают. Единственному из них, Николаю Егорову, который при казни заранее падает на землю, удается ночью бежать. Он попадает в Смоленск, где скрывается в сарае на краю города.

Здесь и находит его утром хозяйка дома А. М. Московская, которая прячет его от немцев. Впоследствии немцы снова наткнутся на него и уведут, но Егоров уже успеет рассказать своей спасительнице пережитые ужасы. В своих будущих показаниях Московская так рассказывает об услышанном:

«Егоров с конца 1941 года постоянно находился в смоленском лагере военнопленных № 126. В начале марта 1943 года его вместе с несколькими сотнями военнопленных повели из лагеря в Катынский лес. Там их заставили разрыть могилы, в которых были трупы в польской офицерской форме, вытащить трупы из ям и вынуть из их карманов удостоверения, письма, фотоснимки и другие письменные документы. Немцы самым строгим образом приказали, чтобы они ничего не оставляли в карманах трупов. Нацисты еще во время работы расстреляли двух военнопленных за то, что в одежде трупов, которых они уже обыскали, немецкий офицер нашел все же какую-то бумагу. Удостоверения, письма, газеты, вещи, вытащенные из одежды трупов, просматривали немецкие офицеры, пленным было приказано доложить часть бумаг в карманы трупов, а оставшиеся как «конфискованные вещи» были собраны в кучу и сожжены. Кроме этого, в карманы трупов польских офицеров клали другие бумаги, которые вынимали из принесенных с собой ящиков или чемоданов».

Однако в катынском деле нацистов с самого начала преследовала неудача. Ведь в карманах трупов — несмотря на ставшую поговоркой немецкую аккуратность — остались многочисленные документы и экземпляры газет. К тому же именно такие, которые относятся ко времени между 12 ноября 1940 и 20 июля 1941 г.! Эти документы, перечисленные по одному и изданные в фотоснимках 26 января 1944 года, стали достоянием общественности и мировой прессы! Из них мировое общественное мнение узнало, что расстрел польских военнопленных мог произойти в крайнем случае осенью 1941 года, следовательно, во время немецкой оккупации и ни в коем случае не весной 1940 года!

Таинственные жильцы на даче на Козьей горе

Но вернемся теперь к «месту происшествия» и попробуем проследить за событиями прошлого.

По единодушному утверждению местного населения, немцы, после того как заняли Смоленск, чрезвычайно строго охраняли Катынский лес, который до того времени был любимым местом отдыха жителей Смоленска. Особенно строго охранялась та часть леса, которую местные жители называли Козьей горой, а также территория на берегу Днепра. Здесь стояла дача, и немцы поместили в ней подразделение: «штаб 537-го строительного батальона». Название стоит запомнить, потому что в дальнейшем о нем много раз будет идти речь.

Ну, польских военнопленных — по единодушным заявлениям местного населения — еще и после немецкой оккупации можно было видеть в окрестностях Смоленска вплоть до сентября 1941 года. Странно, что именно в это время на даче расположился загадочный «штаб 537-го строительного батальона». Непосредственно перед его появлением одна из местных жительниц, М. А. Сашнева, в августе 1941 года предоставила убежище одному польскому военнопленному, который бежал из лагеря в окрестностях Смоленска. Фамилия этого пленного — Иозеф Лоек — все же фигурировала под номером 3796 в списке, опубликованном немецкими провокаторами, как человека, которого «весной 1940 года большевики расстреляли в Катынском лесу» (!).

Это была новая техническая ошибка нацистов.

Чем все-таки занималось расположившееся на даче Козьей горы подразделение со странным названием? Послушаем, что говорили об этом женщины села Борок Катынского сельсовета, например А. М. Алексеева, О. А. Михайлова, 3. П. Конаховская и др., которых немцы заставили обслуживать личный состав «штаба 537-го строительного батальона».

А. М. Алексеева, например, рассказала, что на даче Козьей горы постоянно находилось около 30 немцев. Из них старшим в чине был полковник Ахренс. Вместе с ним был его адъютант обер-лейтенант Рекс, лейтенант Ходт и др. Строгие меры, принятые немцами, кровавые пятна на одежде солдат, возвращающихся с выполнения «заданий», и другие заметные явления возбудили подозрения Алексеевой. Об одном из своих многочисленных наблюдений она вспоминает так:

«Когда они удалились на 150–200 метров по шоссе от того места, где дорога поворачивает к даче, я заметила группу польских военнопленных, примерно человек в 30, которая шла по шоссе в сопровождении сильного немецкого конвоя. То, что они были поляками, я узнала потому, что еще до войны и некоторое время после прихода немцев я встречалась на шоссе с польскими военнопленными, которые носили точно такую же форму и такие же характерные четырехугольные шапки. Я встала посередине дороги, потому что хотела видеть, куда их ведут. Я видела, что они сворачивают к даче Козьей горы. Поскольку в это время я уже внимательно следила за тем, что делается на даче, это зрелище меня заинтересовало. Я немного отошла назад по шоссе и, спрятавшись в кустах на краю дороги, стала ждать. Примерно через 20–30 минут я услышала характерные, уже знакомые мне отдельные выстрелы. Тогда мне все стало ясно, и я поспешила домой».

Алексеева рассказала также о том, что позже недалеко от дороги она видела земляную насыпь и предположила, что это место совершения убийства. Подобные показания дали также и другие деревенские женщины.

А теперь сядем в зале заседаний, где Международный Военный Трибунал как раз выясняет тайну массовых могил в Катынском лесу.

Что слышал Меньшагин от немцев

Суд распоряжается допросить в качестве свидетеля смоленского профессора астрономии Бориса Базилевского. Базилевский во время немецкой оккупации был заместителем бургомистра города.

«Смирнов: Сколько всего времени вы жили в Смоленске до начала немецкой оккупации?

Базилевский: С 1919 года.

Смирнов: Известно ли вам, что представлял собой так называемый Катынский лес?

Базилевский: Да. По существу, это была скорее роща — излюбленное место, в котором жители Смоленска проводили праздничные дни, а также летний отдых.

Смирнов: Являлся ли этот лес до начала войны какой-либо особой территорией, охраняемой вооруженными патрулями, сторожевыми собаками или, наконец, просто отгороженной от окружающей местности?

Базилевский: За долгие годы моего проживания в Смоленске это место никогда не ограничивалось в смысле доступа всех желающих. Я сам многократно бывал там и в последний раз — весной 1941 года. В этом лесу находился и пионерский лагерь. Таким образом, это место являлось свободным, доступным для всех желающих.

Смирнов: Скажите, свидетель, кто был бургомистром Смоленска?

Базилевский: Адвокат Меньшагин.

Смирнов: В каких отношениях Меньшагин находился с немецкой администрацией, и в частности с немецкой комендатурой города?

Базилевский: В очень хороших. Эти отношения становились более тесными с каждым днем.

Смирнов: Можно ли сказать, что Меньшагин был у немецкой администрации доверенным лицом, которому они считали возможным доверять секреты?

Базилевский: Несомненно.

Смирнов: Что известно вам о дальнейшей судьбе польских военнопленных?

Базилевский: Относительно военнопленных поляков он мне сказал, что… поляков военнопленных предложено уничтожить.

Смирнов: Возвращались ли вы когда-нибудь далее в беседах с Меньшагиным к вопросу о судьбе военнопленных поляков?

Базилевский: Да.

Смирнов: Когда это было?

Базилевский: Недели через две, то есть в конце сентября.

Смирнов: Медленнее.

Базилевский: В конце сентября я не удержался и задал вопрос, какова же судьба военнопленных поляков. Сначала Меньшагин помедлил, а затем немного нерешительно сказал: «С ними уже покончено».

Смирнов: Он сказал что-нибудь о том, где с ними покончено, или нет?

Базилевский: Да, он сказал, что ему фон Швец [немецкий военный комендант Смоленска — Ред.] сказал, что они расстреляны близ Смоленска».

Итак, круг замкнулся. На скамьях для публики поднимается гул возмущения. Но впереди еще допрос последнего свидетеля, врача-эксперта Трибунала профессора Прозоровского. Прозоровский был членом специальной комиссии, которая в 1944 году под руководством известного академика Бурденко расследовала катынское дело. Вот наиболее важная часть из свидетельского показания Прозоровского на Нюрнбергском процессе:

«Смирнов: Были ли извлечены при судебно-медицинском исследовании трупов стреляные гильзы или пули, патроны? Я прошу вас сообщить, какой фирмы были эти стреляные гильзы и патроны — советской или иностранной. Если иностранной, то какой, какого калибра?

Прозоровский: Причиной смерти польских офицеров служили пулевые огнестрельные раны головного мозга. В отношении гильз. При раскопках действительно были найдены пистолетные гильзы германского производства, так как на них, на донышке гильзы, была указана фирма «Геко»».

А ведь известно, что это хорошо знакомая всему миру марка оружейного завода «Генчов» в Дурлахе. Следовательно, в отношении катынских массовых убийств было выяснено абсолютно точно: «Сделано в Германии».

Зондеркомандо — Айнзатцкомандо — Аусротунгскомандо

Страшные массовые казни в Катынском лесу — не единичный случай. «Восточное пространство» изобилует катынскими лесами, только их называют по-разному.

В книге бывшего национал-социалистского председателя данцигского сената Германа Раушнинга «Я говорил с Гитлером» в одном месте Гитлер так говорит автору: «Нам придется развить технику истребления населения. Если меня спросят, что я подразумеваю под истреблением населения, я отвечу, что я имею в виду уничтожение целых расовых единиц. Именно это я и собираюсь проводить в жизнь, грубо говоря, — это моя задача. Природа жестока, следовательно, мы тоже имеем право быть жестокими. Если я посылаю цвет германской нации в пекло войны, без малейшей жалости проливая драгоценную немецкую кровь, то, без сомнения, я имею право уничтожить миллионы людей низшей расы, которые размножаются, как черви».

В соответствии с этим одной из главных целей восточной кампании является создание больших пустых пространств, «жизненных пространств» для разведения господствующей расы. Однако война — какими бы беспощадными средствами ни вели ее нацистские бандиты — все еще не удовлетворяет требований их руководителей по истреблению народов. Итак, им нужно много катыней, поэтому дело доходит до создания зондеркомандо, айнзатцкомандо и аусротунгскомандо.

Это оперативные команды особого назначения, главная функция которых — уничтожение народов, убийства. Но поскольку такое важное дело нельзя довести до конца просто так, неорганизованно, то о действиях оперативных групп заключаются соглашения между ОКВ и СД. Одним из творцов этого соглашения является доверенный человек Гиммлера, бригадефюрер СС Вальтер Шелленберг. В связи с этим заслушаем его лично в Нюрнберге.

«Прокурор: Вы знаете что-нибудь более подробно о соглашении между ОКВ и РСХА в отношении использования оперативных команд в русской кампании?

Шелленберг: В конце мая 1941 года велись переговоры между бывшим тогда начальником службы безопасности обергруппенфюрером СС Гейдрихом и генерал-квартирмейстером армии генералом Вагнером. Я был на заключительном заседании, я вел протокол.

Прокурор: И в конце концов состоялась договоренность?

Шелленберг: Да, было заключено письменное соглашение, которое при мне подписали оба господина…»

Все это подтвердил в ходе допроса на Нюрнбергском процессе организатор массовых убийств, непосредственный сотрудник Гейдриха, начальник III управления («ликвидационные дела») главного имперского управления безопасности обергруппенфюрер СС Отто Олендорф. Позже он сам был руководителем одного из отрядов, осуществлявших казни на «восточном пространстве». Отто Олендорф сказал в Нюрнберге следующее:

«Олендорф: Договоренность между РСХА и ОКВ была достигнута только накануне похода в Россию. В этом соглашении указывалось, что группы армий, или, вернее, сами армии, должны иметь уполномоченного представителя начальника полиции и СД, и этот уполномоченный, который был им придан, должен был иметь в своем распоряжении подразделения, то есть так называемую оперативную группу, которая подразделялась на команды. Эти айнзатцкоманды должны были по распоряжению фронта или армии в случае необходимости придаваться отдельным войсковым частям.

Эймен: Вы сами видели когда-нибудь экземпляр этого письменного соглашения?

Олендорф: Да.

Эймен: Скажите, сколько было всех оперативных групп и кто руководил ими?

Олендорф: Существовало четыре оперативные группы: оперативные группы «А», «В», «С», «D»…

Эймен: Какой группе армий была придана группа «D»?

Олендорф: Группа «D» не была придана группе армий, она была придана непосредственно 11-й армии.

Эймен: Кто был командующим 11-й армией?

Олендорф: Сначала командующим был фон Шоберт, потом — фон Манштейн.

Эймен: У вас были какие-нибудь разговоры с Гиммлером относительно этого приказа?

Олендорф: Да, в конце лета 1941 года Гиммлер был в Николаеве. Он собрал руководителей и участников этих оперативных команд. Он повторил им приказ о ликвидации и сказал, что руководители и люди, которые будут проводить в жизнь это истребление, не несут личной ответственности за выполнение этого приказа. Ответственность несет только он и сам фюрер.

Эймен: А вы сами слышали, как это было сказано?

Олендорф: Да.

Эймен: Знаете ли вы о том, что командующим армейскими группами было известно относительно этой миссии оперативных групп?

Олендорф: Об этом приказе и о проведении его в жизнь было известно командующим армиями.

Эймен: Откуда вы это знаете?

Олендорф: Из совещаний, которые имели место в армии, и из указаний, которые давались командованию армии для проведения в жизнь этого приказа.

Эймен: Скажите Трибуналу, каким образом командующий 11-й армией направлял или наблюдал за деятельностью оперативной группы «D», в то время как она проводила свои операции по ликвидации?

Олендорф: В Николаеве был получен приказ 11-й армии, касавшийся того, что ликвидация должна проводиться только на расстоянии не менее 200 километров от штаб-квартиры главнокомандующего.

Эймен: Скажите, вы помните какие-нибудь другие случаи?

Олендорф: В Симферополе со стороны армии было дано распоряжение соответствующим оперативным командам, касающееся ускорения ликвидации, причем обосновывалось это тем, что в этой области свирепствовал голод и не хватало жилищ.

Эймен: Скажите, знаете ли вы, сколько всего человек было уничтожено и ликвидировано оперативной группой «D» за период вашего руководства?

Олендорф: С июля 1941-го по июнь 1942 года оперативные команды сообщили, что уничтожено примерно 90 тыс. человек.

Эймен: Сюда входят мужчины, женщины и дети?

Олендорф: Да.

Эймен: На чем вы основываетесь, приводя именно эту цифру?

Олендорф: Я основываюсь на донесениях, которые поступали от оперативных команд в оперативную группу.

Эймен: Скажите, эти донесения поступали к вам?

Олендорф: Да.

Эймен: Вы видели и читали их лично?

Олендорф: Да.

Эймен: Скажите, вы лично руководили и наблюдали за массовыми казнями этих людей?

Олендорф: Я присутствовал на двух массовых казнях в качестве инспектора.

Эймен: Скажите Трибуналу, как проводились эти массовые казни.

Олендорф: Как правило, местом казни был противотанковый ров или просто яма.

Эймен: В каком положении расстреливались жертвы?

Олендорф: На коленях или стоя.

Эймен: После того как они были расстреляны, что делали с их телами?

Олендорф: Их хоронили в этой яме или в противотанковом рву.

Эймен:…Все жертвы — женщины, мужчины и дети — казнились одинаково?

Олендорф: До весны 1942 года одинаково. Затем последовал приказ от Гиммлера, что в будущем женщины и дети должны уничтожаться только в душегубках».

Техника массового истребления народов

Летом 1942 года Гиммлер едет в Минск и по этому случаю для развлечения самого себя и своего непосредственного окружения выдумывает особенную забаву. Он дает приказ Артуру Небе, одному из руководителей айнзатцкомандо, казнить в его присутствии очередных 100 человек, в том числе многих женщин. О том, что тогда происходило, рассказывает очевидец, генерал СС Эрих фон Бах-Зелевский, стоявший непосредственно рядом с Гиммлером:

«Когда прозвучали первые выстрелы и жертвы попадали, Гиммлеру стало плохо. У него закружилась голова, он зашатался и упал на землю. Но затем быстро взял себя в руки, приподнялся и сразу заорал на палачей, что они плохо стреляют и несколько казненных женщин еще были живы».

Через несколько дней после этого инцидента Гиммлер издает то самое распоряжение, о котором говорит Отто Олендорф на допросе в Нюрнберге и в соответствии с которым женщин и детей впредь можно казнить лишь в газовых автомобилях.

Из этого факта у читателя, может быть, возникнет впечатление, что «чувствительный» Гиммлер не мог вынести зрелище казни женщин и детей и под действием этого решился на «более гуманный» вид казни — на газовые автомобили. Но достаточно бросить взгляд на «гуманное» оборудование для казней, как человек убеждается в противоположном. Как же действовал этот самый газовый автомобиль? Один из основных специалистов, обергруппенфюрер СС Отто Олендорф, так рассказывает об этом в Нюрнберге.

«Эймен: Опишите Трибуналу конструкцию душегубок и их внешний вид.

Олендорф: С внешнего вида нельзя было сделать заключение о назначении душегубок. Это были закрытые грузовики. Они были устроены таким образом, что при пуске мотора газ из выхлопной трубы проходил в кузов, и примерно через 10–15 минут наступала смерть».

Вот одно из «гуманных» средств мощной техники истребления народов. Русские и украинцы, литовцы и поляки, евреи и христиане, славяне и прибалты, старики, женщины, дети, целые деревни и провинции, сотни тысяч и миллионы становятся жертвами нацистского плана обезлюдивания. Очевидцы, в частности многие немецкие армейские офицеры и гражданские специалисты, рассказывают такие кошмарные подробности об истреблении народов на Востоке, от которых волосы встают дыбом.

Например, командир 528-го пехотного полка немецкий майор Рэслер 3 января 1942 г. посылает следующий доклад командиру дивизии генералу Ширвиндту:

«В конце июля 1941 года 528-й пехотный полк, которым я в то время командовал, находился в пути с Запада на Житомир, где должен был расквартироваться на отдых. Когда я вместе со своим штабом в день расквартирования пришел в расположение своего штаба, то мы услышали недалеко от нас винтовочные залпы, следовавшие один за другим через определенные интервалы, а через некоторое время вслед за этим раздались выстрелы из пистолета. Я решил узнать, в чем дело, и отправился на поиски вместе с адъютантом и офицером-ординарцем (обер-лейтенантом Бассевицем и лейтенантом Мюллер-Бродманом) в направлении выстрелов. Вскоре мы почувствовали, что здесь должно было происходить что-то ужасное, так как через некоторое время мы увидели множество солдат и гражданских лиц, устремившихся по железнодорожной насыпи, за которой, как нам сказали, происходили массовые расстрелы. Когда мы, наконец, вскарабкались на насыпь, нашим глазам представилась страшная, душераздирающая картина. В углу была вырыта яма, около 7–8 метров длиной и 4 метров шириной, а на одном краю ямы лежала пластами земля. Эта земля и вся стенка ямы были совершенно залиты потоками крови. Вся яма была заполнена человеческими трупами мужчин и женщин всех возрастов. Трупов было так много, что нельзя было определить глубину ямы. За насыпанным валом стояла команда полиции под руководством полицейского офицера. На форме полицейских были следы крови. Кругом стояло множество солдат только что расквартированных частей; некоторые из них были в трусах, как зрители, там же было много гражданского населения — женщин и детей. Картина была настолько страшной, что я не могу ее до сих пор забыть. Убитые в могиле лежали не рядами, а вповалку, так, как они падали сверху в яму. Все эти люди были убиты выстрелом в затылок из винтовки, а потом в яме добивались выстрелами из пистолетов.

Я не видел ничего подобного ни в мировую войну, ни в русскую, ни во французскую кампанию этой войны: я пережил много неприятного, будучи в формировании добровольцев в 1919 году, но никогда мне не приходилось видеть ничего подобного».

Письменное свидетельство этого немецкого майора отнюдь не относится к редким явлениям. Сотни очевидцев с оккупированных немцами восточных территорий рассказывали о таких же и подобных этому кошмарах, которые происходили в окрестностях почти всех крупных городов. Все они органически врастают в тот план по истреблению целых народов, который в свое время так четко изложил Гитлер бывшему председателю данцигского сената Герману Раушнингу.

Жертвы заранее выкапывают себе могилы

Из этих заявлений выделим одно: показание под присягой немецкого инженера Германа Фридриха Грабе. Этот документ после войны в ходе Нюрнбергского процесса обошел всю мировую печать, и его достоверность с того времени не оспаривается. Грабе с сентября 1941-го по январь 1944 года был инженером — производителем работ украинских строек золингенского строительно-промышленного предприятия «Иозеф Юнг». Предприятие осуществляло постройки сельскохозяйственного характера в окрестностях Здолбунова на Украине. Эти работы направлял и контролировал немецкий инженер. На бывшем аэродроме городка Дубно, где произошел следующий случай, строились, например, сельскохозяйственные склады. Но передаем слово инженеру Грабе.

«Когда я приехал 5 октября 1942 г. в дубненскую строительную контору нашего предприятия, мой нарядчик Губерт Мённикес (его адрес: Гамбург — Гарбург, Аусенмюленвег, 21) поспорил, что недалеко от наших строек несколько дней идут казни дубненских и окрестных евреев. Сначала жертвам, рассказывает Мённикес, приказывают вырыть три большие, примерно 30 метров длиной и 3–4 метра глубиной каждая, ямы, и в них день за днем расстреливают примерно 1500 человек.

Я сразу сел в автомобиль, и вместе с Мённикесом мы поехали к стройке. Вблизи я немедленно заметил ров, перед ним протянулась земляная насыпь 2–3 метра высоты. Именно тогда туда подъехало несколько грузовиков, заполненных людьми. Солдаты-автоматчики СС согнали с грузовиков людей, обозначенных на груди и спине желтыми звездами. После этого грузовики сразу уехали и вскоре возвратились с новым грузом.

Мы с Мённикесом подошли ко рву. В это время за земляной насыпью прозвучала очередь. Между тем справа от рва солдаты СС с хлыстами и плетками в руках готовили новую группу. По команде мужчины, женщины и дети самого различного возраста должны были раздеться догола; пальто, пиджаки, юбки, белье, чулки и обувь они должны были сложить в отдельные кучи. В одной из куч уже накопилось приблизительно 800 — 1000 пар обуви. Люди молча, без единой жалобы раздевались. Семьи стояли группами, прощались, в последний раз целовали друг друга. На вершине насыпи также стоял эсэсовец с хлыстом. Затем по его знаку обнаженные последовали за насыпь.

Я наблюдал семью из восьми человек. Родителям примерно могло быть 45–50 лет. Рядом с ними стояли две взрослые девушки, 20–25 лет, рядом с ними — дети примерно 8 — 10 лет и пожилая женщина с белоснежными волосами, державшая на руках годовалого ребенка. Пожилая женщина что-то тихо напевала младенцу и по временам щекотала ему подбородок. Малыш громко кричал от удовольствия. Супруги глазами, полными слез, смотрели на эту картину. Отец держал за руку мальчика лет 10 и тихо говорил с ним. Мальчик боролся со слезами. Отец пальцем показал на небо, погладил мальчика по голове, казалось, будто он ему что-то объясняет…

В это время эсэсовец на вершине земляной насыпи прокричал что-то своим товарищам, те отделили примерно 20–25 человек и хлыстами погнали их к канаве. Среди них была и упомянутая семья. Одна хорошенькая, стройная черноволосая взрослая девушка, когда они проходили мимо нас, провела рукой по телу и печально прошептала: «Мне двадцать три года…».

Мы обошли земляную насыпь и встали рядом с огромным рвом. В нем друг на друге, кое-как, смешавшись, лежали кровавые трупы, примерно на три четверти заполняя ров. По-моему, там было примерно 1000 человек. На противоположной стороне на краю рва сидел эсэсовец, он свесил ноги, поперек колен лежал автомат. Он равнодушно курил сигарету…

Между тем полностью обнаженная группа приговоренных к смерти, шагая по ступенькам, врезанным в склон глинистой земляной насыпи, размещалась по длине рва так, как указывал хлыстом эсэсовец. Непосредственно под ними лежали кровавые трупы расстрелянных из предыдущей группы местами так близко, что еще живые почти касались их. То в одном, то в другом, которых не настиг смертельный выстрел, еще теплилась жизнь. Ожидающие тихо что-то говорили им, очевидно, утешали.

Затем вновь захлопали выстрелы, одна за другой затрещали очереди. То одно, то другое падающее в яму тело еще долго билось в предсмертных судорогах, но головы большинства тихо поворачивались, и из затылков лилась кровь. Я удивился, что нас не прогоняют эсэсовцы, но затем увидел, что там также стояли два-три чиновника местной почты. Конечно, много размышлять не было времени, потому что там уже стояла следующая группа, она выстраивалась перед земляной насыпью. Опять затрещало оружие, упали расстрелянные, и так продолжалось часами, днями. Когда мы уходили, как раз приехали грузовые автомобили с новым грузом. На этот раз они привезли больных и калек. Одну очень старую, ужасающе худую, беспомощную женщину раздели соседи, которые были уже голые. Женщина едва могла даже идти, ее поддерживали двое, у нее наверняка было размягчение мозга. Наконец, ее схватили двое и так повели на другую сторону земляной насыпи. Вместе с Мённикесом мы удалились и, сев в автомобиль, возвратились в Дубно».

Вот вам полное соответствие между массовыми убийствами в Катынском лесу и описанными здесь методами! Но в этом нет ничего чрезвычайного. Исполнители обоих убийств одинаково присутствовали, когда непосредственно перед началом «восточной кампании» Генрих Гиммлер в краковском замке «Вавель» говорил собравшимся о том, что целью «восточной кампании» является сокращение славянской расы на 30 млн. человек.


Янош Бачо. Что происходит за кулисами... Изд-во «Международные отношения» Москва. 1965 г. стр. 183 — 201



Временно комментирование закрыто: идут технические работы...